Владимир Волков.
ВОЙСКО ГРОЗНОГО ЦАРЯ.
ТОМ 1
Продолжение 12
Служилые люди «по прибору»
Важным новшеством в развитии вооруженных сил Русского государства стало появление разряда служилых людей «по прибору». Определяющим был 1550 год, когда на смену пищальникам-ополченцам пришло постоянное стрелецкое войско, первоначально состоявшее из 3 тыс. человек. Набранных стрельцов разделили на 6 «статей» (приказов), по 500 человек в каждой. Командовали ими головы из детей боярских: Г. В. Желобов-Пушешников, М. И. Дьяк Ржевский, И. С. Черемесинов, В. Ф. Фуников-Прончищев Ф. И. Дурасов и Я. С. Бундов. Детьми боярскими были и сотники стрелецких «статей». Расквартировали стрельцов в пригородной Воробьевой слободе. Жалованье им определили по 4 руб. в год, стрелецкие головы и сотники получили поместные оклады. Стрельцы составили постоянный московский гарнизон, участвовали в военных действиях, приняв боевое крещение под Казанью в 1552 году.
На источник комплектования новой категории служилых людей «по прибору» проливает свет упоминание о них как «выборных стрельцах ис пищалей».[450] По-видимому, в стрельцы были отобраны лучшие из пищальников-ополченцев, выходцев из тяглых посадских общин, участвовавшие в походах, где они на практике осваивали военное дело. Поэтому, категоричное заявление Е. А. Разина, что «стрельцы набирались из вольных людей» должно с большой натяжкой отнести лишь к последующим «приборам» в стрелецкую службу. По сути, на этой же позиции стоят и авторы коллективной монографии «На пути к регулярной армии», отметившие, что первый стрелецкий «отряд комплектовался путем набора вольных «охочих» людей, свободных крестьян и посадских».[451] А. В. Чернов, полагавший, что «стрельцы набирались преимущественно из местного населения», что «это были беднейшие представители посадского населения», после начал утверждать прямо противоположное: «Наибольшее распространение получило привлечение на стрелецкую службу «вольных охочих людей». В стрельцы принимались только свободные люди (не холопы и не крестьяне), вообще не тяглые. Требовалось, чтобы они поступали на службу по своему желанию, были собой «добры», т. е. здоровы и умели стрелять».[452]
Вольные люди, как правило, «прибирались» не в стрелецкие «приказы», а в отряды городовых казаков, да и степень добровольности будущих стрельцов вряд ли соответствует четкому понятию «выбор» как специальной акции властей по отбору лучших воинов-пищальников. Тем не менее, не исключено, что позднее, при комплектовании отрядов городовых стрельцов, на службу «прибирались» и вольные люди, что позволяло властям не трогать тяглые посадские общины. Особенно распространена была практика «прибора» на службу вольных людей в южных городах, где их было достаточно много, что позволяло быстро и в большом количестве набирать гарнизоны для строившихся «в Поле» русских крепостей. В других уездах «звания своих отцов» занимали, как правило, стрелецкие дети, лишь в крайнем случае в строй зачислялись крестьяне монастырских сел или вольные люди.
В Москве и других городах стрельцов старались размещать в особых слободах, расположенных, как правило, в наиболее безопасных местах. Это объяснялось спецификой непрерывной службы, требовавшей повышенной мобильности стрелецких сотен и приказов. Приборных людей селили либо в самой крепости (остроге), либо на посаде, в непосредственной близости от городских валов и стен и под их прикрытием – как правило, за разного рода естественными преградами.
Получая усадебное (дворовое) место, каждый стрелец обязан был построить дом, дворовые и хозяйственные постройки, разбить на приусадебном участке огород и сад. Как и другие «приборные» люди (пушкари, затинщики, казаки), стрельцы получали на «дворовую селитьбу» вспомоществование от казны – 1 руб. Стрелец владел двором до тех пор, пока нес службу. После его кончины двор сохранялся за семьей. В таком случае кто-либо из взрослых братьев, сыновей и племянников мог быть «прибран» на стрелецкую службу. Продать двор приборным людям разрешалось лишь в случае перевода на новое место, при этом вырученные от продажи недвижимого имущества деньги входили в сумму, выдаваемую стрельцу на переселение. На случай осады жителям стрелецких слобод, находившихся вне городских укреплений, отводились осадные дворы в крепости или остроге.
* * *
С течением времени регулярным источником пополнения стрелецкого войска стали подросшие сыновья и другие родственники приборных людей. Постепенно служба в стрельцах превратилась в наследственную повинность, которую можно было, сложив с себя, передать кому-либо из близких.
Вскоре после учреждения 6 московских стрелецких приказов был осуществлен «прибор» стрельцов и в других городах. Как предположил П. П. Епифанов, в данном случае на постоянную службу переводили «старых, «гораздых» стрелять из ружей, пищальников».[453] Уже в ноябре 1555 года, во время русско-шведской войны 1554–1557 годов, в походе к Выборгу должны были принять участие не только сводный приказ московских стрельцов Т. И. Пухова-Тетерина, но и стрелецкие отряды из «Белые, с Опочек, с Лук с Великих, с Пупович, с Себежа, с Заволочья, с Торопца, с Велижа». Всем им по распоряжению московских властей выдали «по полтине денег человеку, для неметцкие службы».[454]
При поступлении на службу, стрельцы, как и другие «приборные» люди, представляли надежных поручителей, в присутствии послухов заверявших власти в должном исполнении каждым воином своих обязанностей.[455]
Руководила стрелецкими подразделениями созданная в 1555/1556 годах при Казенном дворе Стрелецкая изба. На рубеже 1570–1580-х годов это учреждение стало именоваться Стрелецким приказом.[456] Он ведал комплектованием, снабжением, вооружением и, по-видимому, обучением стрельцов на территории всего государства, осуществляя также в их отношении административно-военные и судебные функции.[457]
* * *
Стрельцы участвовали во многих сражениях Ливонской войны. После победоносного похода 1577 года, когда русские войска овладели почти всей Прибалтикой, наряду с детьми боярскими именно они составили гарнизоны вновь завоеванных городов и замков. Так, в Вольмаре (Владимирце Ливонском) было оставлено 100 ореховских, 100 ивангородских и 100 ругодивских стрельцов, в Вендене (Кеси) – 100 оскольских, 100 «перконских», 30 великолуцких стрельцов и т. д.[458] Большинство их полегло в сражениях, часть была выведена обратно в Россию после заключения Ям-Запольского перемирия 1582 года и Плюсского перемирия 1583 года.
В конце царствования Ивана Грозного, по утверждению Флетчера, московских стрельцов насчитывалось ок. 7000 человек, из них 2000 – стремянные (конные). Всего же в России, по его мнению, было 12 тыс. стрельцов.[459] Джером Горсей полагал, что в 1571 году, во время нашествия Девлет-Гирея, в личной охране Ивана Грозного их числилось не менее 20 тыс. и, похоже, в своих расчетах он был близок к истине.[460]
Московские стрельцы получали за службу большое денежное и хлебное жалованье. В XVI веке оно составляло ежегодно 4 руб., 12 четвертей (72 пуда или 1 т. 152 кг.) ржи и столько же овса. Старший командный состав назначался исключительно из числа служилых людей «по отечеству» – дворян и детей боярских. Стрелецкому голове, командовавшему приказом (отдельным подразделением), платили ежегодно 30–60 руб., он имел большой поместный оклад, как правило, 300–500 четвертей земли. Стрелецкие сотники, помимо земли, получали 12–20 руб., пятидесятники – 6 руб., десятники – 5 руб. денежного жалованья. В отличие от других приборных людей, московским стрельцам выдавалась из казны соль (пятидесятникам – по 5 пудов; рядовым – по 2 пуда) и ежегодно сукно «на платье».
Городовые стрельцы располагались гарнизонами численностью от 20 до 1000 и более человек, преимущественно в пограничных городах. Значительное количество стрельцов находилось на северо-западной границе, особенно в Пскове и Новгороде. Стрелецкие сотни и приказы стояли в южных и «понизовых» пограничных крепостях, где многие несли конную службу. Однако там они были менее заметны. На этих «украйнах» имелись другие ратные люди, особенно казаки, несшие не только «полевую», но и «городовую» службу. Как и московские стрельцы, городовые служилые люди «по прибору» обеспечивались из казны денежным, хлебным и земельным жалованьем. Земельные угодья отводились сразу на все подразделение (приказ, сотню). Единых окладов земельного жалованья для стрельцов, по-видимому, не существовало. Денежное жалованье рядовых городовых стрельцов было в несколько раз меньше московского оклада, в XVI веке составляя, как правило, 2 руб. Десятники в городах получали по 2 руб. 25 коп., пятидесятники – 2 руб. 50 коп., сотники – 10 руб., не считая хлебного жалованья, равнявшегося 6–7 четвертям (36–42 пуда или 576–672 кг.) ржи, «овса по тому ж».
Вооружение стрельцов состояло из ручной пищали (ручницы, самопала), бердыша и сабли. Конные стрельцы даже в начале XVII века имели на вооружении луки со стрелами.[461] Кроме оружия стрельцы получали из казны необходимое снаряжение: пороховницы, свинец и порох (в военное время 1–2 фунта на человека). Перед выступлением в поход или служебную «посылку» стрельцам и городовым казакам выдавалось необходимое количество пороха и свинца. В воеводских наказах содержалось строгое требование о выдаче боеприпасов «при головах и при сотниках, и при атаманах», призванных следить, чтобы стрельцы и казаки «без дела зелья и свинцу не теряли», а по возвращении «будет стрелбы не будет», воеводы должны были порох и свинец «у стрелцов и у казаков имати в государеву казну».[462]
Власти добивались от стрельцов профессионального владения оружием, особенно огнестрельным. В сочинении английского путешественника Э. Дженкинсона сохранилось подробное описание стрелкового смотра, прошедшего в Москве в 1557 году, одновременно с артиллерийским (см. ниже).
Стрелковый смотр состоялся 12 декабря 1557 года, непосредственно перед артиллерийскими стрельбами. В нем участвовало 5000 стрельцов – по-видимому, весь московский стрелецкий гарнизон. К сожалению, только сейчас можно достоверно привести неточно процитированный Н. Е. Бранденбургом текст. С легкой руки этого исследователя в нашей науке утвердилось мнение, что в смотре 12 декабря участвовало всего 500 стрельцов.[463] В оригинале же записано, что перед прибытием царя на поле колонной по 5 человек в ряду пришли 5000 «аркебузиров», каждый с пищалью на левом плече и фитилем в правой руке.[464] На этот раз мишенью служила стена, сложенная из ледяных глыб, толщиной в 2 фута (ок. 60 см). Длина вала составила 3/4 английской мили (ок. 400 м.), а высота 6 футов (ок. 1,8 м.). Огневой рубеж был устроен на расстоянии 60 ярдов (54 м.) от мишени. Здесь и находились стрельцы, по команде царя открывшие огонь. Они продолжали обстреливать ледяной вал до тех пор, пока тот не был полностью разрушен стрелецкими пулями.
Стрелковый смотр 1557 года.
Сведения Дженкинсона подтверждает и Ф. Тьеполо, отметивший факт обучения русских воинов в мирное время иностранными солдатами. При их помощи «московиты по праздникам обучаются аркебузу по германским правилам и, став уже весьма опытны, изо дня в день совершенствуются во множестве».[465]
В отличие от дворянской конницы стрельцы обучались не только стрельбе, но и военному строю, носили особую форменную одежду. В XVI веке у московских стрельцов она была двух видов – повседневная (так называемый «носильный кафтан») из сермяжной ткани серого, черного или коричневого цвета и парадная – длинные красные кафтаны и высокие шапки с меховыми отворотами. Городовые стрельцы также имели суконные кафтаны и шапки, но материал на пошив обмундирования выдавался им гораздо реже, чем московским стрельцам.
В то время стрелецкие части еще не могли маневрировать на поле боя, действуя под прикрытием «гуляй-города» или засек.
Особую группу ратных людей в русском войске составляли люди «пушкарского чина» – собственно пушкари и затинщики (стрелки из крупнокалиберных затинных, «за тынных», крепостных ружей-пищалей), а также воротники, казенные кузнецы, казенные плотники, казенные сторожа и рассыльщики, зелейные, колокольные, шорные мастера, пушечные литцы, горододельцы, колодезники, чертежники; их ученики. Только пушкари, пищальники (затиннщики) и воротниики составляли постоянную часть крепостного гарнизона, другие категории людей «пушкарского чина» имелись лишь в наиболее крупных городах, являвшихся военно-административными центрами.[466] Подобно стрельцам, они делились на две категории – московские и городовые пушкари и затинщики. В случае совместной службы лучшие городовые пушкари («которые бы стреляти умели и собою резвы») служили в «поддатнях» (помощниках) у артиллеристов, присылавшихся из Москвы,[467] которые получали более высокое содержание. По-видимому, уже с середины XVI века существовала практика перевода «добрых» пушкарей из городов в Москву.[468]
Пушкари и затинщики первоначально верстались на службу из посадских людей и городских ремесленников, ведавших городовым «нарядом». Позднее в «старых» городах пушкарская служба стала наследственной: каждый готовил себе смену из подрастающих детей или племянников. Прием на службу производился на определенных условиях, с поручительством уже состоявших пушкарей. Каждый новоприборный пушкарь или затинщик принимал[469] на себя обязательства: выполнять всякую службу при «наряде» в мирное время и в походах, быть преданным Русскому государству, не воровать государевой казны, не пить, не выдавать тайн пушкарского дела и т. п. Поручители отвечали за нового пушкаря головами, давая за него особую поручную запись.
За службу пушкари получали денежное и хлебное жалованье и земельные наделы. В середине века московским пушкарям полагалось по 2 руб. в год, по осьмине муки и по 1/2 пуда соли в месяц. Кроме того, московские пушкари получали «по сукну по доброму, цена по 2 рубля». Во время походов выдавалось дополнительное хлебное содержание.
В 1556 году при верстании на Невли в службу городовых пушкарей, пищальников (затинщиков) и других служилых людей «пушкарского чина» (воротники, кузнецы, плотники, сторожа у казны) все они должны были получить в год денежного жалованья по одному рублю, по 2 пуда соли и по 12 «коробей» ржи и столько же «коробей» овса. Соль и хлебное жалованье, как правило, заменялось деньгами «по тамошней цене». Для устройства на новом месте им выдавался 1 рубль «на дворы» единовременно, с обязательным уточнением для ответственных за выплату новгородских дьяков: «а впредь бы есте им тех денег по рублю человеку не давали».[470]
Управление служилыми людьми «пушкарского чина» находилось в ведении нескольких приказов: Пушечного (позднее Пушкарского), Новгородской четверти, Устюжской Четверти, Казанского и других приказов, к которым они были приписаны. В боевом отношении русская артиллерия и ее кадровый состав находились в подчинении Разрядного приказа. Все же главную роль в руководстве русской артиллерией играл Пушкарский приказ, которому подчинялись пушкари и «наряд» Москвы, а также центральных и южных областей страны. Существование этого ведомства, как Пушечной избы Разрядного приказа) отмечено с 1577 года.[471] Приказ имел не только военно-административные, но и судебные функции. Он набирал людей на службу, назначал оклады жалованья, повышал или понижал в чинах, посылал в походы, судил, отставлял от службы и т. д. В мирное время начальники Пушкарского приказа ведали засеками и приписанными к ним засечными головами, приказчиками и сторожами. Только в период обострения ситуации на южной границе засеки и находившиеся на Черте служилые люди переходили в непосредственное подчинение Разрядному приказу.
В городах пушкари и другие служилые люди подчинялись первоначально городовым приказчикам, позже (с конца XVI века) – осадным головам (иногда в документах упоминаются пушкарские головы или «нарядчики»), назначавшимся в крепости, где числилось не менее 30 служилых людей «пушкарского чина». Если пушкарей в городе было немного и осадный голова над ними не назначался, то «нарядом» и состоявшими при нем служилыми людьми ведал воевода.
Подобно стрельцам, артиллеристы находились в сотенной службе и делились на сотни и десятки, которыми командовали пушкарские сотники, пятидесятники и десятники. Для выполнения особо важных поручений (оберегания пороховой казны и т. п.) из среды рядовых пушкарей выбирались «целовальники», получавшие за это дополнительное жалованье.
Русские артиллеристы отличались хорошей выучкой и меткой стрельбой. При необходимости они легко поражали небольшую цель. Так, во время Ливонской войны первым же ядром был убит польский ротмистр Дрогобыж (по-видимому, опытный снайпер), решивший во время осады Великих Лук в сентябре 1580 года спрятаться в саду возле крепости и застрелить одного из защитников из мушкета. Он был обнаружен и сражен метким выстрелом с крепостной стены.[472]
* * *
В интересах обороны страны правительство использовало и казаков – вольных и принятых («прибранных») на службу. К середине XVI века обосновавшиеся на так называемых «запольных» реках «польские» казаки освоили донские и приднепровские степи. Численность их росла. На Дон шли не только рязанские «заполяне», но и вольница из Северской земли и даже западнорусских земель. В донесении путивльского наместника Троекурова, направленном в 1546 года в Москву, сообщалось, что «ныне казаков на Поле много, и черкасцов, и кыян, и твоих государевых – вышли, государь, на Поле из всех украин».[473] Они продолжали нападать на татарские улусы и тревожить турок в их крепостях. С нескрываемой тревогой о действиях донцов в 1551 году писал ногайскому князю Исмаилу турецкий султан Сулейман I, по словам которого, «казаки с Озова оброк емлют и воды на Дону пить не дадут. А крымскому де царю потому ж обиды чинят великие». Перечисляя их, султан упоминает и не отраженный в русских источниках казачий набег на Перекоп.[474]
Первый известный поход против Крыма донские казаки совершили в 1556 году. Войско казаков, живших на Северском Донце, во главе с атаманом Михаилом Черкашенином, на стругах по р. Миус спустилось в Азовское море, пересекло его и разорило окрестности Керчи. Двух захваченных во время похода «языков» казаки прислали в Москву.[475]
Эпизодические контакты правительства с донскими казаками начались в конце 40 – начале 50-х годов XVI века, а в 70-х годах приобрели постоянный характер. В немалой степени этому способствовало то, что по Дону шли все дипломатические и торговые сношения Русского государства с Крымом и Турцией. Тогда донское казачество еще не имело единой войсковой организации, поэтому для обеспечения безопасности пути правительству приходилось контактировать с выборными властями отдельных юртов и отрядов, размещавшихся по берегам рек бассейна Дона.[476]
Первое упоминание о «приборе» донских казаков на московскую службу относится к 1549 году. Направив к ногайцам посла Ивана Федулова, царь Иван IV предлагал им начать совместные действия против Крыма, сообщая, что уже «велел казакам своим путивльским и донским крымские улусы воевати и недружбу царю делати».[477]
В том же 1549 году несшие службу в степи «великого князя казакы Урачко с товарыщи» перехватили казанских послов, везших в Крым сообщение о смерти хана Сафа-Гирея. В 1550 году донские казаки участвовали в боях с ногайцами под Рязанью.[478] В конце 1550-х ггодах они включались в состав русских войск, несших службу «на Поле». В источниках сохранилось упоминание о том, что из донских казаков состоял отряд головы Юрия Булгакова, в 1557 году разбивший на реке Айдар татар, шедших в набег к русской границе («под украйну»). Захваченных в бою «языков» привели в Москву казачьи атаманы Елка и Лопырь.[479] Донские и волжские казаки участвовали в борьбе с ногайцами, в составе московских армий завоевывали Казань и Астрахань, бились на полях сражений Ливонской войны, несли службу в пограничных крепостях, получая кормовое, а иногда и поместное жалованье.
Помимо дозорной и походной службы, правительство прибегало к помощи казаков для охраны посольств и торговых караванов, обещая жалованье, главным образом, сукнами, селитрой и свинцом, в которых казаки очень нуждались. Для успешного выполнения таких поручений атаманам разрешалось «прибирать» на «донскую службу» даже северских служилых людей, за которыми сохранялись их поместья.[480]
Еще одним центром вольного казачества после завоевания Казани и Астрахани являлась Волга, куда донцы переходили с Дона и в поисках добычи спускались на своих судах в Каспийское море. Объектом их нападений становились торговые караваны и ногайские кочевья. В официальных бумагах того времени сохранились имена казачьих предводителей, разбойничавших на Волге: Василий Мещерский и Пичуга Путивлец.[481] Сначала правительство пыталось договориться с волжскими казаками миром. В 1557 году на Волгу был направлен атаман Ляпун Филимонов, пользовавшийся полным доверием Москвы со времени покорения Астрахани. Он получил наказ принять меры, «чтоб казаки не воровали и на ногайские улусы не приходили». Казаки не послушались Филимонова и, убив атамана, напали на шедший вниз по Волге торговый караван и разграбили его. Расхищенной оказалась и государева казна, отправленнная в Астрахань.[482] Это нападение стало первым зафиксированным в документах выступлением казаков против правительства. Оставить его без последствий московские власти не могли. На Волгу направили войска, включавшие дворянские сотни, стрельцов и служилых казаков во главе с атаманами А. Ершовым, Б. Губиным и Д. Хохловым.[483] Принятые меры несколько разрядили обстановку. Английский посол Энтони Дженкинсон, побывавший там вскоре после описанных событий отметил, что место у Переволоки ранее представляло опасность «из-за воров и разбойников; однако в настоящее время, вследствие завоеваний русского царя, оно не так страшно».[484]
Однако полностью очистить Волгу от казаков не удалось, и вскоре нападения возобновились. Об одном из них известно со слов англичан Томаса Бэннистера и Джона Дэкета, корабль которых, направлявшийся из Ширвана в Астрахань, был атакован и захвачен казаками. Астраханский воевода выслал против разбойников 500 воинов на 40 лодках, а затем подкрепление еще на 60 лодках. В результате большого сражения разбойники были разбиты, многие из них погибли, другие бежали. В 1581 году правительственные войска на Волге разгромили еще один казачий отряд. Возглавлявший его атаман Митя Бритоус был взят в плен и повешен в Москве в присутствии ногайских послов.[485]
Вынужденные покинуть Волгу, казаки вернулись на Дон, часть двинулась в заволжские степи. В конце июня – начале июля 1581 года отряд атамана Нечая напал на ногайцев, разорив их столицу Сарайчик, располагавшуюся в низовьях реки Яик (Урал), положив тем самым начало яицкому казачеству.[486]
6 апреля 1579 года, за два года до разгрома Сарайчика, большой отряд волжских казаков (540 человек) был нанят на службу крупнейшими русскими солепромышленниками Строгановыми.[487] Владения этих купцов, находившиеся на восточных границах Московского государства, постоянно тревожили набегами сибирские татары и подвластные им племена хантов и манси. Войско, во главе которого стоял атаман Ермак Тимофеевич, понадобилось Строгановым не для обороны, а для нападения. Количество нанятых купцами казаков было действительно внушительным (заметно превосходило число, например, всех гребенских и терских казаков), однако Строгановы еще больше увеличили его за счет собственных отрядов. 1 сентября 1582 года в поход за Уральские горы выступило около 1500 воинов, вооруженных самым современным тогда оружием, в том числе семипяденными пищалями и испанскими аркебузами. Закаленное в боях с ногайцами, казачье войско сравнительно легко сломило сопротивление сибирских татар и разгромило Орду Кучума. И хотя после гибели Ермака (1585) казаки покинули Сибирь, почти сразу же по их стопам за Уральские горы двинулись отряды государевых ратных людей, завершивших завоевание богатых земель между Иртышем и Тоболом.
Во второй половине XVI века несколько отрядов волжских казаков, продвигаясь по западному берегу Каспийского моря, достигли реки Терека на Северном Кавказе и Гребенских гор, где стала складываться новая казачья область. Первое достоверное упоминание о вольных казаках на Северном Кавказе относится к 1563 году.[488] Но малочисленность обосновавшихся здесь вольных людей изначально вынуждала их действовать в союзе с русскими воеводами, стремившимися укрепиться на Северном Кавказе. Важной вехой в истории терского и гребенского казачества стала постройка в 1567 году Терского городка, заложенного в месте впадения Сунжи в Терек. Несмотря на временный уход царских войск с Терека в 1571 году, казаки остались на Кавказе, продержавшись там до возобновления Терского города в 1578 году. Их городки даже выросли за счет уходивших на юг «схожих» людей.[489]
* * *
В отличие от донского, яицкого, терекского казачества служилые казаки с самого начала входили в действующую военную организацию Московского государства. Как самостоятельный разряд служилых людей «по прибору» они появились на Руси во второй половине XVI века. Казачьи приказы и сотни были расквартированы не только в южных, но и в северо-западных городах страны. Правительство расплачивалось со служилыми казаками денежным и хлебным жалованьем, а также наделяло их небольшими участками земли. В пограничных городах они размещались преимущественно в особых казачьих слободах. «Прибираемые» на службу казаки получали название того города, где были поселены, с определением характера службы (станичной, полковой, городовой), а иногда с обозначением способа их обеспечения (вотчинные, поместные, кормовые).
Внутренняя организация служилых казаков, за исключением поместных, была такой же, как у городовых стрельцов. Казаки находились «в приборе» у головы, набиравшего их на службу и непосредственно подчинявшегося городовому воеводе или осадному голове. Нормальный состав прибора составлял 500 человек. Приборы делились на сотни, полусотни и десятки.
Управление частями городовых казаков на территории Московского государства в XVI веке находилось в основном в ведении Стрелецкого приказа. В южных городах Стрелецкий приказ делил эту функцию с Разрядом, ведавшим поместными, беломестными, станичными и полковыми казаками, несшими службу «с детми боярскими».
Продолжение следует